Эволюция этики

17.Октябрь.2015

Мне иногда говорят: «Артём, если вы так хорошо всё понимаете про конкуренцию племён за ресурсы и борьбу за место под солнцем, то почему так яростно осуждаете российскую аннексию Крыма? Вы серьёзно считаете, что человек так сильно изменился за тысячелетия своей истории? Стал подлинно нравственным, миролюбивым, альтруистичным? Но вам ли не знать, как легко слетает вся эта шелуха цивилизованности и как быстро люди могут возвращаться в первобытное своё состояние? Разве не следует быть к этому готовыми?
О да, я знаю, как легко слетает «шелуха цивилизованности»!
Как знаю и то, что в сущности человек действительно мало изменился за последние двадцать-тридцать тысяч лет. По биологическим меркам — это совершеннейшая ерунда. Да, мозг кроманьонца был в среднем крупнее, чем у современных людей. Но вряд ли можно утверждать, что люди деградировали в умственном отношении. Всё-таки, современные люди имеют куда больше знаний о мире, куда больше опыта в абстрактном мышлении. Поэтому можно считать, что сформировавшись как разумный вид, гомо сапиенс остаётся разумным. И лишь пренебрегая возможностями своего разума — совершает истинное преступление, изменяя биологической своей природе.
Что до морали, этики, нравственности — может, мне бы и хотелось верить в некий высший божественный свет внутри каждого из нас (а может, и не хотелось бы!), но тому нет никаких подтверждений. Чему есть подтверждения — так это инстинктивным реакциям и разуму, который позволяет ставить цели и выбирать наилучшую стратегию для их достижения. Именно на этом и строится система этических норм человеческого сосуществования, что принято называть «моралью», а нравственность — можно определить как внутреннюю расположенность следовать этическим нормам (то есть, некоторые люди соблюдают мораль лишь постольку, поскольку им это выгодно, у иных же она укоренилась настолько, что образует будто бы неосознанный «зов души»).
На том — довольно теории. Перейдём к практике.

Вот представьте. Живёт себе не тужит этакое мирное племя, рыбку удит, грибы-ягодки собирает, ну и охотой, конечно, пробавляется. И вот охотники сообщают, что вторглись во владения некие чужаки. Их много. У них копья, каменные топоры, дубинки, луки, но что главное — с ними идут волки и, как ни удивительно, слушаются этих чужаков.
Старейшина племени прикидывает: «Наши земли обильны, мы бы вполне могли уступить им часть, только пусть они научат нас, как заставлять волков слушаться человека».
Иногда — так и происходит. А иногда — происходит иначе.
Ночью ватага пришельцев окружает стойбище этого мирного племени, на соломенные крыши летят факелы, окрестности оглашаются стонами раненых и хрипами умирающих, агрессоры безжалостно убивают всех, кто встаёт у них на пути, даже седовласых старух, мужчин преимущественно истребляют, девиц — умыкают в свой лагерь.
Это ужасно? Да. Я могу себе представить, что бы чувствовал по отношению к этим пришельцам, живи в том мирном племени. Но с ещё большей ясностью я могу себя представить в числе этих захватчиков.
Они — тоже когда-то были мирным племенем, обитавшим на обильных землях. Всё было замечательно, они плодились и размножались, и так, что со временем им сделалось тесновато. Начала нарастать напряжённость, появились фракции, предлагающие свои пути выхода из сложившейся ситуации. Кто-то предлагает ввести рационирование пищи, продовольственные пайки, распределяемые под присмотром его партии. Кто-то говорит, что нужно регламентировать деторождение, а лишних, «нелегальных» младенцев — убивать или хотя бы кастрировать (такие схемы реально работали на некоторых тихоокеанских островах, но у нас не остров в данном случае). Кто-то говорит, что надо приносить в жертву духам побольше девственниц, и тогда либо духи ниспошлют нам больше зверя и рыбы, либо мы, по крайней мере, избавимся от этих девственниц, не дав им стать матерями-героинями, чёрт бы их побрал. И все вместе — вторым слоем подразумевают: но если мы не придём к согласию — то давайте хотя бы устроим хорошенькую такую гражданскую войну, и это в любом случае снизит накал демографического перегрева.
И тут я вполне могу себя представить в роли предводителя группы наиболее амбициозной молодёжи, который скажет совету старейшин: «Ша, папаши! Не надо убивать младенчиков — они ведь такие миленькие. Не надо приносить в жертву девственниц: ведь каждая девственница рано или поздно перестаёт быть ею, и тогда от неё появляется польза. И тем более не надо нам ни гражданской войны, ни нормирования пайков: нахуй нам этот ёбаный совок? Есть идея получше. Мы тут с пацанами соберёмся и пойдём разведаем, чего там по ту сторону реки. Вам в любом случае посвободней дышать станет — ну и мы там где-нибудь осядем, буде на то воля духов».
И вот мы идём за реку, обнаруживаем земли богатые и обильные, где живут какие-то лошпехи, которые даже собак не имеют. Что с ними делать? Выстраивать дипломатические отношения и взаимоуважительное партнёрство? А нахера? Что они нам могут дать такого, чего б мы сами у них не взяли? Ведь нам нужна их земля… ну и девки, пожалуй.
И если пренебречь фактором языкового барьера, если допустить, что я мог бы вести беседу с девчонкой, которую тащу в свой лагерь из её сожжённой деревеньки — то беседа была бы такой.
«За что вы с нами так поступаете? Что мы вам сделали?»
«Ни за что. Если тебя гложут сомнения, нет ли какой-то вашей вины перед вами — выбрось из головы. Ничего вы нам не сделали. Но главное — и не МОГЛИ нам что-то сделать. А мы — можем. Вот и всё, бейби».
«Куда ты меня тащишь? Чего ты от меня хочешь?»
«Возьмём помощь зала? Или звонок другу? Ах да, все твои друзья немножко «не аллё»
«Да я бы сама была не прочь с тобой, по доброй воле!»
«Ну вот видишь, как всё замечательно. Но тогда б ты родила воина для вашего племени, а родишь — для нашего. Вот и вся разница».
«Но все наши люди… Все мужчины…»
«А нам дожидаться, когда они оправятся от шока и отомстят? Извини, но когда палишь чужую деревню, то истребление тамошних воинов — это, можно, сказать, необходимая оборона».
«Но старики и старухи и младенцы…»
«Я их не трахаю — нахера они мне?»

Вообще, это всегда был один из самых дискуссионных вопросов практики геноцида: добивать ли стариков, старух и младенцев, когда истребил или угнал в плен их родителей, или нет?
С одной стороны — а какие у них перспективы, если ты уже изъял, так или иначе, деятельных членов общества, да ещё и согнал эти жалкие остатки чужого племени с земли? От голода помирать? Так может, гуманней — сразу ножом по горлу или головёнкой об стену?
С другой стороны — человеку всё-таки претит убивать немощных представителей своего вида (а иногда — и других тоже). Здесь работает эмпатический инстинкт. Мы — стадный вид, чьё выживание обусловлено взаимовыручкой, поэтому в нас заложено некоторое неприятие причинения вреда себе подобным. Особенно — тем, которые беспомощны. С теми, кто воспринимается как равный и сильный — проще. Там-то работает противоположный инстинкт, конкурентный (и не будь его, не будь у нас принципиальной способности убивать друг друга — мы бы ещё в далёком палеолите опустошили все наземные пищевые ресурсы, поскольку уже тогда у нас не осталось природных врагов, способных эффективно регулировать нашу численность).
Поэтому для человека всегда это было дилеммой, убивать ли стариков и детей, когда расчищаешь землю для своего племени от чужого. И преодолеть этот эмпатический инстинкт, который говорит «Нельзя!», можно либо крайней, холодной такой рационалистичностью (в духе СС), либо, наоборот, «сходя немного с ума», когда из истребления делается этакое шоу, с боем барабанов, жертвенными кострами, оргиастическими культмассовыми мероприятиями.
Вот у льва, скажем, нет такой дилеммы. Он, прикончив хозяина чужого прайда, забирает себе его львиц и совершенно спокойно пожирает уже имеющихся детёнышей.
У человека — всё-таки есть (как бы он ни пытался обмануть себя).
К тому же, человек жаден, а в жадности — исток гуманизма. Когда умеешь смотреть на других живых существ как на свою собственность, своё достояние — их как-то западло убивать.
Кроманьонские эти завоеватели, ведшие трайбалистские войны за расширение кормовой базы своего племени, — смотрелись, конечно, как хулиганы и гопники (нынешнее состояние дел в иных странах Африки — даёт представление о том, что творилось в Европе тысяч десять лет назад).
Но в отличие от южан, они не были каннибалами. Я уже излагал свою теорию, что прививку от каннибализма (в принципе совершенно естественного для оппортунистических хищников) северяне получили благодаря близости к Леднику, когда эта в целом полезная склонность, жрать мясо представителей своего вида, оказывалась вредной и вымывалась.
Южане, одержав победу в племенной войне, могли просто схарчить своих пленников, и это было естественно, это было круто (вкусно и питательно, во всяком случае).
Северянам — приходилось ломать голову, что делать с этими пленниками. Схарчить — уже нельзя (каннибализм у нас — табу на уровне инстинкта, поэтому ни в каких УК, ни в каких Священных Писаниях и нет запрета на него). Убить же и в землю закопать — ну западло как-то.
Поэтому случился вот подлинно нравственный такой прорыв в развитии Цивилизации — Рабство!
То есть, мы не убиваем пленников, мы приспосабливаем их к каким-то работам, которые западло делать самим, и постепенно ассимилируем в своём обществе.
А когда есть люди, готовые выполнять непрестижные работы — появляются новые возможности. В частности, когда мы подметили, что какие-то питательные растения, собираемые по окрестностям, можно высевать компактно у нашего стойбища и собирать более-менее предсказуемый урожай, — вот мы и отряжаем рабов на это дело. Мотыгу в руки — и давай огородик наш обихаживай.
В традиционной марксистской теории утверждается, что охотники-собиратели, узнав о возможности производительного земледелия, увлеклись им, заделались аграриями, и кто-то больше преуспевал, кто-то меньше, так появилось деление на классы, вплоть до того, что иные оказались и в рабстве — но это не совсем так.
Вольного охотника — попробуй ты заставь с мотыгой корпеть, сменив его шикарный мясной рацион на манную кашу. Да если и сказать ему, что земледелие прокормит больше людей (пусть и скуднее станет диета), он лишь пожмёт плечами: «А нахера мне «больше людей»? Мне надо больше дичи. Если для этого нужно убить лишних людей, крадущих мою дичь, — я это сделаю».
Поэтому сначала — рабство, благодаря пленникам, которых уже взяли, которые уже твои, и потому жалко их «расходовать». Потом — земледелие, на которое сажаются те самые рабы.
Но вот по мере развития земледелия выясняется, что та же земля может содержать гораздо больше людей, как в производящем «базисе», так и в «паразитирующей надстройке», но только их надо защищать от набегов всяких кочевых охотников (частично уже скотоводов). Это влечёт ещё большее усложнение структуры общества, это влечёт необходимость вступления в дипотношения с другими такими же аграрными империями… и это в целом влечёт изменения правил игры.
То есть, для кроманьонского племени — правила игры очень просты. Мы расплодились, нам стало тесно, и если не начинать гражданскую войну внутри себя — мы выплёскиваемся за пределы своего прежнего ареала, завоёвываем новые (собственно, уже в историческое время — так викинги из Скандинавии расплёскивались).
И кто-то, возможно, имеет в виду создание единой империи этого племени, но на самом деле происходит дивергенция. Бывшие единоплеменники на исходной земле, и отроившиеся, освоившие новые земли — перестают ощущать себя некой общностью. Даже — наиболее острые конфликты возникают, когда кто-то навязывает эту общность, а кто-то — активно настаивает на своём праве считаться отдельной общностью (как это было, скажем, с потомками британских колонистов в Новом Свете; но и до того — миллион раз такое было).
А так-то ведь и все индоевропейцы когда-то были одним племенем (а прежде — и все «ностратики»). Но вот — разделились. Поэтому так смешно слушать все теории «пантюркизма», «пангерманизма», «панславизма». «Мы когда-то были единым народом, и потому снова должны им стать!»
Чушь собачья, поскольку едва разделение произошло — уже нет никаких причин для отделившихся, чтобы вернуться в «лоно единого народа».
Взаимодействие наций (т. е., уже осёдлых государств с производящим базисом и «паразитарной» надстройкой) — осуществляется немножко на других началах, нежели «кровное родство».
Здесь важна общая их договороспособность, но при этом — все имеют в виду, что все хотят чужие земли, потому что новые земли для нас — это круто. Этим можно расплачиваться с нашими ветеранами, это новые мощности сельзоза, это больше жратвы.
Поэтому я вполне могу себя представить и, скажем, центурионом Цезаря в Галльских войнах (не, лучше — легатом, конечно, а не центурионом 🙂 ).
Эти галлы — они мутные какие-то. С ними хрен о чём договоришься толком, у них разные племена, они вечно друг с другом враждуют, да ещё и германцы на ту Галлию напирают, поэтому лучше пойти и защитить сначала одних галлов от других, исполняя союзнические обязательства, а потом, когда они все против нас ополчились, неблагодарные — всех и прижать к ногтю. Города разорить, воинов поубивать, пленных угнать в рабство. Жёстко — но оправданно. Ведь в конце концов, Гаю нашему Юлию нужно заработать некоторую репутацию, чтобы потеснить Помпея, а Парфия — это нам ни разу не ООН 🙂
И мне сложно поставить себя на место Екатерины Второй Российской, поскольку я парень, но — могу поставить себя на место князя Потёмкина.
Да, тогда — взятие Крыма было совершенно оправданно. Более чем.
Нам нужно Чёрное море, нам нужен выход к нему! У нас нет, блин, других курортов, где бы мы могли плескаться в тёплых волнах. Но и никакие другие черноморские курорты не могут быть безопасными, покуда Крым представляет собой этакий филиал Порты. Оттуда, с того Крыма, исторически, во все татарские времена, набегали конные кочевники на степи в широком междуречье Днепра и Дона и утаскивали селянок на аркане. Так ещё не хватало, чтоб они графинь наших всяких утаскивали на аркане с Геленджика!
И таки да, эти земли Новороссии, которые мы осваиваем, от Азова до Днепра — это наша житница, и она не должна находиться под угрозой из Крыма. Поэтому — его надо взять (ну и немножко так ещё прицелиться на Проливы, которыми нам тоже было бы хорошо обладать, поскольку это усилит наши торговые и геостратегические позиции).
То есть, в восемнадцатом веке — конечно, я бы взял тот Крым, поскольку он, будучи неподконтрольным, свисает этакой блямбой над нашими плодородными Новороссийскими землями и может быть использован как плацдарм для атаки на них. А когда он наш — мы владеем Чёрным морем и можем дальше давить на Порту, имея целью Проливы, которые дают нам выход в Средиземное море и даже в мировой океан.
Что я хочу сказать, мне очень легко себя представить в роли что кроманьонского «гопника», сжигающего чужие деревушки, что в роли «конкистадора» Нового Времени, завоёвывающего некие стратегические локации.
Это мне легко представить — потому что я легко мог бы объяснить, зачем это делаю, почему считаю, что иначе нельзя. С позиций «разумного эгоизма», если угодно.
Но с той же позиции — я прекрасно понимаю, что мир немножко изменился.
Нет, сейчас, блин, никто не борется за новые аграрные районы. Никто не пытается впихнуть их в свою юрисдикцию. И за контроль над ресурсодобывающими мощностями — тоже никто не борется. И собственно индустриальные, производящие объекты — можно отстроить с нуля в пустыне за пару лет. Это всё херня в современном мире.
Что не херня — так это технологии, новые смыслы, стимулы и возможности производить новые технологии и смыслы.
А это уже дело немножко потоньше, чем veni, vidi, vici. Такой ресурс — ты не приобретаешь вместе с территорией. Это — человеческий ресурс, притом самый умный, самый ушлый, самый мобильный. Его — заманивать приходится, а не завоёвовывать. И заманивать — реальными гарантиями того, что у тебя ему будет комфортно во всех отношениях, что не будет и быть не может никакого беспредела, что всё по-чесноку, что реально вот исполняются обязательства со стороны государства (по крайней мере).
Если же государство погрязает во вранье, и будто бы нарочитом вранье, и будто бы за добродетель выпячивает свою способность врать — ну кого оно сможет привлечь в современном мире?
Но ладно ещё, когда враньё имеет какую-то объективно полезную цель, вроде, там, выманивания террористов на линию огня. Но когда государство, захлёбываясь враньём, производит какие-то совершенно бессмысленные действия, вроде той же аннексии Крыма и развязывания войны на Донбассе — это самое главное преступление, как сказано было: преступление против разума, против нашей видовой природы.
То есть, кроманьонский паренёк, жгущий деревушку чужого племени — он поступает разумно. Он, исторгнутый из собственного племени тамошним демографическим перегревом, зачищает местность под новое поселение.
Цезарь, покоривший Галлию огнём и мечом, — он поступил разумно, поскольку тем улучшил свои позиции.
Екатерина, присоединившая Крым вместе с «Новороссией» — поступала разумно, приобретая «житные» территории и устраняя угрозу для них.
Путин, хапнув Крым и развязав войну на Донбассе только потому, что «так считается круто» — ну…

Ну вот тут вспоминается дурацкий анекдот про то, как молодая училка, в душе нимфоманка, устроившись в школу, узнала, что там есть некий Вовочка, балбес, который сидел по пять лет в каждом классе, и сейчас эта детина, хорошо за двадцать, уже в третьем.
Барышня вызывает его в учительскую, начинает перед ним томно раздеваться, говорит: «Ну ты понимаешь, к чему я?»
Вовочка (с энтузиазмом): «Ага! Насрём в журнал и убежим!»
В случае с российским политическим истеблишментом — примерно такой же отмечается случай некоторого… отставания.
Да человек-то, может, и не очень изменился за все эти тысячелетия. Но система взаимодействия человеков, информационная плотность мира, ценность инновационнности против грубого насилия — вот что изменилось.
И мне, простому кроманьонскому пареньку, это понятно. Что уже нельзя просто так сдёргивать юбчонки с приглянувшихся девчонок, по праву сильного. Потому что в нашем мире не будет сильным тот, кто так делает.
А этим ребятам «ымперским» — всё никак не понятно. Или делают вид.

ЖЖ




загрузка...

Comments are closed.

Analytics Plugin created by Web Hosting