Немирный атом Чернобыля

14.Апрель.2011

К.П. Чечеров
Чечеров Константин Павлович — с.н.с. Ин-та общей и ядерной физики РНЦ «Курчатовский институт».

У каждого, кому довелось прикоснуться к чернобыльской аварии, свои впечатления, свои воспоминания, свои оценки. Сегодня, двадцать лет спустя, многие тогдашние предположения и оценки не подтвердились. А многие представления живут и по сей день.

http://dead-cities.ru/imgs/Chernobyl.jpg

(———— Пропущено… Читать оригинал статьи —————-)
Опасности реальные и мнимые

Сотрудники нашего Отделения исследовательских реакторов и технологий (ОИРТ) Института атомной энергии им. И.В. Курчатова (ИАЭ) узнали об аварии не из сообщений СМИ 30 апреля, а уже 26-го, когда были вызваны на работу для дезактивации автобусов и машин скорой помощи, доставивших первых пострадавших из аэропорта в Клиническую больницу № 6. Несмотря на то, что пострадавшие сотрудники станции и пожарные были переодеты, автотранспорт оказался радиационно загрязненным до такой степени, что на его дезактивацию потребовались многие недели. При обычной работе — до аварии — Отдел радиационного материаловедения ОИРТ производил примерно 80% радиоактивных отходов института, и естественно, что дезактивация автомашин была поручена тем, кто этим занимался больше других. Сразу же из дома вызвали дозиметристов, и они были первыми, кто занялся в Москве дезактивацией, связанной с чернобыльской аварией. Они же были первыми (кроме руководства) в нашем институте, кто узнал о том, что на ЧАЭС произошла авария с большим числом пострадавших. О том, как была организована дезактивация, лучше могли бы рассказать наши замечательные дозиметристы Михаил Сергеевич Костяков, Владимир Иванович Кабанов, Владимир Юрьевич Иванов, Владимир Алексеевич Доценко. Но их уже с нами нет.

(———— Пропущено… Читать оригинал статьи —————-)
Если подойти сегодня к месту, где была штольня прохода под фундамент реакторного отделения четвертого блока, то можно увидеть ровный асфальт. Не существует никаких коммуникаций для охлаждения подфундаментной плиты. Отсюда ясно, что это была ненужная работа. На каких же экспериментальных данных было установлено, что в шахте реактора раскочегаривается процесс плавления реакторной установки?

По воспоминаниям В.А. Легасова, первые измерения температуры реактора проводил Е.П. Рязанцев. 1 мая с вертолета Евгений Петрович опускал в шахту реактора изготовленную в ИАЭ термопару на кабеле длиной 200 м, натягиваемым свинцовым грузом внизу для того, чтобы быть уверенным, что термопара попадает туда, куда нужно. Как рассказывал Евгений Петрович, термопара показала ~ 300°C (температура теплоносителя в контуре ~ 280°C). Точность измерения термопарой, как он считал, была ± 10°C. Видимо, эти результаты чем-то не удовлетворяли дирекцию института. При температуре воздуха примерно 35° C температура 300± 10°С была как бы немалой, но ведь предполагали плавление активной зоны, а для плавления конструкционных материалов 300° C маловато. В это самое время (в первых числах мая) служба внешней разведки Минобороны раздобыла американский шпионский (он так назывался) дистанционный инфракрасный фотосканирующий термометр PS-1000 («The Heat Spy Photo-Scan Infrared Thermometer»). В.А. Легасов считал, что надо попытаться с помощью фотосканирующего термометра определить температуру реактора сверху, с вертолета, так как прибор позволял проводить измерения на расстоянии до 600 м. Замечательно, что к нему мог быть пристыкован фотоаппарат POLAROID, позволяющий сразу фиксировать распределение температур в плоскости сканирования непосредственно на изображении объекта исследования. Можно было пристыковать к термометру и плечевую видеокамеру и фиксировать бесчисленное количество графиков распределения температур. Однако оставался важный вопрос, на который в дирекции никто не мог дать определенного ответа: в каких радиационных полях предстояло работать прибору? То, что люди могут работать в любых полях, как бы не вызывало сомнений, это подразумевалось. А прибор? Решили провести его испытания в новых горячих камерах Отдела радиационного материаловедения — (———— Пропущено… Читать оригинал статьи —————-)
Действуем наощупь

С освинцованным прибором в полиэтиленовом мешке добрался до Чернобыля. Мешок тяжелый, из рук выскальзывает. Тащу его по Чернобылю, а там у каждого дома лежат рулоны листового свинца всевозможной толщины — смешно: приехал в Тулу со своим самоваром, но переделать уже ничего было нельзя.

В конце мая прошла информация, будто удалось подключиться к штатной системе контроля реактора, к одному из датчиков температуры, и он якобы показал, что температура металлоконструкции, на которой выложена графитовая кладка реактора, около 48°C. Если цел датчик, значит, он не испытал разрушительного перегрева и целы кабельные линии. Неужели реактор цел? Осмотр и видеосъемки с вертолета свидетельствовали: реактор разворочан невообразимо. Неужели это только сверху? Что же, ничего не плавилось, не горело?

Наконец, я со своим американским термометром полетел над блоком. Все, кто был тем летом в Чернобыле, помнят, какая стояла жара: каждый день градусов 35 по Цельсию. Поверхность здания нагрета солнцем — точно 35°C. А в шахте реактора только 24°C. Вертолет заходит с разных сторон, я пытаюсь нацелиться на шахту реактора как можно вертикальнее, чтобы заглянуть в нее поглубже, — все те же 24°C. Я рассчитывал на другой результат. В то время, думаю, всем казалось естественным предположение, что в шахте реактора идет процесс плавления, и я сам, разглядывая вертолетные видеосъемки, сделанные другими, был уверен, что вижу просто булькающий расплав в глубине реактора! А тут 24°C. Что делать? Может, ночью, когда здание остынет, на каком-то тепловом контрасте удастся нащупать более горячие точки?
(———— Пропущено… Читать оригинал статьи —————-)

Значит, прибор работает исправно. Но нащупать источники тепла не можем! В таком случае больше надежд на информативность радиационной и визуальной разведки. Этой работой руководил В.Д. Письменный. Руководил, координировал и сам шел каждый день на обследование помещений. А это 7-10 бэр в день. По моим оценкам, он взял тогда примерно 140 бэр. Мы искали топливо. Искали расплавы свинца. Расплавы вертолетной засыпки. И не находили. Радиационный фон в тысячи Р/ч фиксировали на всех подступах к шахте реактора — и снизу, и сверху, и сбоку, а что-то материальное, видимое, что можно было бы счесть топливом, — не находили.

Впервые источник повышенного гамма-излучения (>3000 Р/ч) был обнаружен в июне 1986 г., когда М.С. Костяков и В.И. Кабанов проводили измерения гамма-полей с помощью прибора «Киржач-3» из помещения 017/2 на нижней отметке 0 м, где гамма-поле было ~25 Р/ч. Наращивая сборные штанги вверх, вдоль металлической лестницы (штанги и сейчас там стоят, прилитые бетоном при сооружении саркофага). Прибор мог измерять мощность дозы до 3000 Р/ч. При подъеме до отметки 6,0 м прибор зашкалил и вышел из строя. Это позволило предположить, что наверху, в помещении 217/2 находится очень сильный источник излучения. Может быть, там топливо? Позже выяснилось, что там застыл передний фронт растекавшегося топливосодержащего расплава, его стали называть «слоновья нога».

Мне нравилось, как работали внутри четвертого блока М.С. Костяков и В.И. Кабанов. Собранно, спокойно, невозмутимо. Михаил Сергеевич Костяков первым из наших сотрудников прошел мимо раскрытого люка в помещении двигателей главных циркуляционных насосов (ГЦН). Его прибор (тысячник КДГ-1) зашкалило, но он прошел в сквозной коридор обслуживания 406/2, вышел к развалу помещения северных ГЦН, конечно, вернулся тем же путем.

Вечером мы ужинали на базе отдыха «Строитель», у Михаила Сергеевича чесалась и шелушилась нога, все удивлялись. На следующий день мне удалось произвести измерения мощности дозы возле люка и под ним, в помещении 301/6. Оказалось, что возле люка, где шел Михаил Сергеевич, фон был 9000 Р/ч, а внизу под ним на высоте 1,5 м от пола помещения 301/6 — 11400 Р/ч.

Недели за 3-4 до того, 23 мая, в помещении двигателей южных ГЦН (402/3) произошло возгорание. За три с половиной часа 282 пожарным с возгоранием удалось справиться. В кромешной тьме пожарные прибежали в помещение двигателей ГЦН, и один из них прямиком влетел в люк (размером 2,7х3,2 м). Если бы ребята знали геометрию блока, они могли бы быстро пробежать на север, спуститься и помочь товарищу (правда, все равно в кромешной тьме), но они не знали матчасти; притащили доску, веревку, вытащили. Когда сдали накопители, ответственный за проведение работ на четвертом блоке не поверил показаниям приборов, решил, что ребята нарочно куда-то их положили, чтобы побыстрее набрать дозу и уехать домой. И проставил пожарным нули. Он мне это рассказывал сам. Имя его не хочу называть, не по злобе он это сделал, а по непониманию, незнанию. Пожарные эти потом лечились. Легко посчитать: когда они работали, фон был больше 12000 Р/ч, т.е. больше 200 Р/мин, трех минут нахождения там хватало, чтобы получить смертельную дозу.

Цена видео

Чтобы не получить смертельную дозу, нужно было бегать. И мы бегали, не стесняясь, и интуитивно искали теневую защиту — рекорды по дозе никто устанавливать не хотел, поэтому спрашивали советов у сотрудников станции, старались изучать превентивно, по чертежам, геометрию энергоблока. Мы хотели найти топливо, где-то же оно должно быть!

Приехал в Чернобыль и Николай Николаевич Кузнецов со своими ребятами. Нужна наглядная достоверная информация о разрушенном блоке — надо снимать, у Правительственной комиссии информации явно не хватает, решения приходится принимать не на основании достоверных данных, а руководствуясь некими гипотезами.

(———— Пропущено… Читать оригинал статьи —————-)
Труба привела к барботеру. Влез через прожженное отверстие в стене. Дошел до тысячи Р/ч (КДГ-1 больше не регистрирует): вроде какие-то кучи красно-коричневой глины? Странно. Как попала глина в барботер? Но потолок цел, никаких предполагавшихся проплавлений. Непонятно. При фоне свыше 1000 Р/ч долго стоять и раздумывать некогда, зарисовал на картограмме то, что видел, и написал: «Кучи глины». Только через два года мы взяли пробы, исследовали их и осознали, что это топливосодержащий расплав, попавший в бассейн-барботер по штатным паросбросным трубам.

Фантастические температуры

Еще во второй половине июня, почти через два месяца после аварии, была иллюзия (во всяком случае, я это слышал из уст Евгения Павловича Велихова), что в шахте реактора продолжается процесс плавления материалов активной зоны и вертолетной засыпки. Хотя никаких экспериментальных данных, прямо подтверждающих это предположение, не было. 19 июня специалистами Ухтомского вертолетного завода в развал реактора после нескольких неудачных попыток была, наконец, установлена «Игла» — восемнадцатиметровая труба с приборами Тульского конструкторского бюро приборостроения. Верхний предел измерения температуры был 1200° С. Когда радостные, что удалось выполнить поставленную задачу, ребята принесли результаты измерений (на уровне 50°С, 180 Р/ч), на всех этажах здания Правительственной комиссии была слышна реакция Евгения Павловича, смысл которой в литературном переводе с французского диалекта был примерно таков: в реакторе находится раскаленное ядерное топливо, идет процесс плавления конструкционных материалов, а вы, такие умудренные опытом своей предыдущей работы, наверное, спешите к ней вернуться.

Огорченные ребята сели переписывать справки, проявляя чудеса интерпретации собственных результатов, и 22-го справки были закончены. Но сильно их улучшить не удалось. Заключительный абзац в справке В.Х. Шкловера звучал так: «ориентировочно температуру термопары можно считать… порядка 60-80°С». Учитывая, что температура воздуха была 35°С, 60-80°С — того же порядка, это немало, но до температуры плавления каких-либо конструкционных материалов реакторной установки все равно не дотягивали. Тем не менее, в Пояснительной записке к проекту саркофага было сказано, что «по результатам измерений «Иглой» радиационных полей внутри активной зоны были проведены оценки, показавшие, что в шахте реактора находится наибольшее количество топлива, оставшегося в энергоблоке, и оно составляет от 10 до 30% полной загрузки топлива».

Когда нам удалось начать методичные исследования в центральном зале над шахтой реактора в 1989 г., оказалось, что «Игла» была установлена вовсе не в шахте реактора, а примерно в пяти метрах от нее, в пустом северном бассейне выдержки отработавшего топлива (к моменту аварии отработавшее топливо из активной зоны в него еще не начинали перегружать, и в нем не было ничего). В 1990 г. в северный бассейн выдержки удалось опустить шнур с накопителями и определить мощность дозы 36 Р/ч внутри и 75 Р/ч — выше пола центрального зала. Ребята в 1986 г. намеряли все правильно. В 1991 г. в этот бассейн выдержки была пробурена исследовательская скважина, и мы убедились воочию, что она пуста — нет в ней никакого топлива. Но объяснить, как по показаниям «Иглы» в пустом бассейне выдержки удалось определить 30% топлива в шахте реактора, невозможно. Конечно, все предопределялось верой в заранее принятую модель. Теперь-то ясно, что в пустом бассейне выдержки температура не могла быть больше температуры воздуха, а это значит, что точность измерений с помощью использованной термопары была, как минимум, 25-45°С.

Незнание истинного состояния реакторной установки и всего энергоблока после аварии, всеобщая неготовность к запроектной аварии на АЭС провоцировали появление страха взрывов, катаклизмов на всех уровнях. По опубликованным воспоминаниям А.Н. Семенова (замминистра Миниэнерго СССР по капстроительству), бетонирование саркофага не было начато по плану Правительственной комиссии из-за опасений Е.П. Велихова, «что если куски атомного топлива попадут в бетонную смесь и она затвердеет, это будет равносильно атомной бомбе, мощность которой будет зависеть от объема попавшего в бетон атомного топлива». А.П. Александров нашел убедившие Е.П. Велихова слова, и бетонирование все-таки было начато, однако с первых же операций по заливке бетона при сооружении саркофага можно было часто видеть, как бетон вскипает и начинает бить гейзерами. Мне казалось, что бетон перегревается горячими твэлами, которые мы все хотели обнаружить, хотя перед заливкой явным образом фрагментов ТВС * видно не было.

* Твэл — тепловыделяющий элемент; ТВС — тепловыводящие стержни. — Ред.
Потом уже мы узнали от специалистов с опытом укладки бетона — если лить бетон сверхнормативно, т.е. нарушать нормы укладки, он начинает перегреваться и кипеть. Игорь Аркадьевич Беляев (один из руководителей штаба) с гордостью пишет, что при возведении «Укрытия» непрерывно ставились рекорды заливки бетона (ведь главным требованием было скорейшее возведение). По официальным данным, в саркофаг уложено 440000 м3 бетона, 600 000 м3 щебня и столько же песка (т.е. всего 1 640 000 м3 материалов). Получился каскад парадоксов: если вливать бетон рекордными объемами, то все будет кипеть (и трескаться при застывании), следовательно, бетона нужно заливать меньше. Чтобы его расход был меньше, тело каскадной стены наполняли полыми металлическими параллелепипедами — это можно видеть и на фотоснимках, и на видео. И в самом деле 1640000 м3 — объем пирамиды с вершиной наверху венттрубы и основанием — промплощадкой (если бы эту пирамиду возводили в чистом поле). Не заметить такое сооружение невозможно. Но его и нет. Любому снабженцу, не помнящему не только интегральное исчисление, но и стереометрию, достаточно беглого взгляда, чтобы убедиться — десятикратная туфта. А так как на самом деле четвертый блок не залит бетоном доверху, да и всего-то бетона в него введено примерно 30000 м3, значит, решение забетонировать четвертый блок не было выполнено. И по сегодняшним оценкам результатов ликвидации последствий мы видим, что и не надо было вводить в саркофаг такого количества бетона, щебня и песка. Если за этим не стояла какая-то самостоятельная цель, какая-то сверхзадача.
Рукотворные дыры

К августу 1986 г. сооружение саркофага уже не позволяло вести вертолетную засыпку «по площадям», но до завершения его кровли было еще очень далеко. Родилось решение: для прекращения или хотя бы минимизации предполагавшегося тогда выброса из шахты реактора установить над ней временный стальной колпак («зонт», называвшийся в народе «тюбетейкой Славского»). «Зонт» был изготовлен. Однако еще до его установки появились пожелания предусмотреть возможность для введения через него сверху приборов контроля состояния реактора. В связи с этим были вырезаны многочисленные отверстия, первоначальная цель была утрачена, и о минимизации выброса уже говорить не приходилось. Однако до установки дырявого «зонта» дело не дошло: во время тренировочного подъема конструкции вертолетом И.А. Эрлих (вертолетный конструктор), бросив взгляд на строповку, тут же заметил: «Неправильно застропили, сейчас…».

Колдун проклятый! «Зонт» сорвался и рухнул на землю. Идея осталась не реализованной, но и ее целесообразность была сомнительной с самого начала.

Конечно, идеальный вариант — возвести такую крышу, в которой не было бы щелей, чтобы через них не могли вылетать радиоактивные аэрозоли, например, соорудить бетонный свод. Решение целесообразное, но не реализуемое. Была идея сделать кровлю со свинцовым покрытием, чтобы над ней могли, не облучаясь, летать птицы. Оказалось, что толщина свинца в этом случае должна быть примерно 5 см, и такую нагрузку может не выдержать конструкция кровли. Остался вариант легкой кровли, легкого покрытия. Хоть и со щелями, т.е. ограниченной эффективности, но вариант легко и быстро реализуемый. И если понимать саркофаг, построенный в 1986 г., как сооружение, имеющее, главным образом, психологическое значение, то такое решение надо признать целесообразным и эффективным, если бы прекратились вопросы о том, как «пыхтит» или «дышит» реактор.

В 1988 г. мы уже вплотную подобрались к центральному залу с южной стороны. Провели дозиметрическую разведку (наверху было всего 14 Р/ч), произвели фотографирование — там же было светло, как днем. Сквозь щели светит солнце, над центральным залом щебечут птички — сказка. Стоит вспомнить, что до середины 1989 г. не разрешалось публиковать что-либо о состоянии послеаварийного блока, но сведения о том, что в саркофаге есть щели, вышли далеко за границу зоны. В Киеве особенно чувствительно относились ко всему, что было с ним связано.

Юрий Львович Цоглин из Киевского института ядерных исследований не выдержал и написал в центральной прессе, что нет никаких щелей в саркофаге, ну, может быть, только естественные микротрещины в строительных материалах, из которых сделан саркофаг. У тех, кто работал внутри, это вызывало только смех: мы видим реальную картину, а в Киеве за 130 км точно знают, что щелей нет.

В апреле 1991 г. приехал на экскурсию в саркофаг журналист из «Правды Украины», Юрий Семенович Овсянников. Вместе с начальником нашей экспедиции Альбертом Михайловичем Пасечниковым мы поднялись с журналистом на 43-ю отметку. Солнечный день, все как обычно: солнечные лучи исполосовали пространство под крышей, светло, птички летают. Журналист стоит, опешив: как же так? Ведь писали, что саркофаг герметичен? Я предлагаю ему: «А вы напишите все, как есть, как сами видите!» — «Нет, — отвечает, — нельзя пугать народ!»

Осенью 1991 г. была начата работа по обмеру щелей. Чтобы тратить как можно меньше времени (время — доза), мы устанавливали геодезические линейки или самодельные (такая точность нас вполне устраивала), фотографировали и (или) снимали на видеокамеру, а потом пересчитывали площадь каждой щели. Щели ведь были не только на верхней плоской кровле, а, главным образом, с боков саркофага.

Стоит, наверное, уточнить, что, собственно, считать саркофагом? А все: и здание реакторного отделения, и деаэраторную этажерку, и лестнично-лифтовый блок, и машинный зал, и вновь возведенные стены и кровли. Вот, например, длина машинного зала четвертого блока 180 м (и деаэраторной этажерки тоже). Стальная кровля, прикрывающая аварийную, нависает над машинным залом, выступая на 2 м. Какая площадь этой «микротрещины»? Вот уже 360 м2. И так далее. Когда мы просуммировали, получилось, что суммарная площадь щелей примерно 1400 м2, даже чуть больше (и это не было браком строителей: техническое задание на сооружение «Укрытия 4-го блока» не требовало герметичности возводимого сооружения).

Владимир Федорович Шикалов до сих пор не может смириться с такой оценкой щелей: ведь площадь центрального зала примерно 1300 м2. Да, но щели не только и не столько сверху. И попадали в саркофаг не только птички, но и зайчики, а за ними еще какие-то любители зайчатины (я не могу правильно назвать этих хищников, но мы видели их многократно, и следы на снегу при входе в саркофаг с северной стороны фотографировали). В конце концов, все фотографии и видеосъемки целы. Нам тоже было проще и с меньшей дозой проходить к центральному залу через щели.

В 1994 г. на очередную конференцию в Чернобыль приехал Ю.Л. Цоглин. Услышав, что говорят с трибуны о щелях в саркофаге, его душа опять не выдержала, он стал объяснять, что еще в 1986 г. читал: в саркофаге создана вытяжная вентиляция, создающая разрежение. В конференц-зале о стены бился хохот. Кое в чем он все-таки был прав. Была изготовлена часть вытяжной вентиляции, под ее здоровенной трубой до сих пор надо нагибаться при проходе с третьего на четвертый блок. Но дело не дошло не только до ее пуска, но даже до испытаний — ну, какая вытяжная вентиляция при таких чудовищных дырищах! Тем не менее, из отчетов можно узнать, что выброс из всех щелей саркофага (он называется неконтролируемым) по своему вредному воздействию на окружающую среду примерно такой же, как и «контролируемый» выброс через байпас * и вентиляционную трубу. Дело в том, что высота венттрубы 150 м, и из нее аэрозоли могут лететь дальше (хоть их и меньше), а щели саркофага, хоть их и больше, находятся на высоте до 69 м. Казалось бы, что важнее — повышение радиационной безопасности или контроль безопасности? Если важнее, чтобы суммарная вредность вылетающих радиоактивных аэрозолей была уменьшена вдвое, достаточно заварить байпас — это не 1400 м2, а всего 2 м2, но тогда не останется как бы «контролируемого» канала выброса. Хотя обоснования достоверности контроля в этом канале нет, и никогда не будет.

* Байпас — труба, идущая от восточной стены центрального зала в вентцентр, под венттрубу 3-го и 4-го блоков. — Ред.
Осенью 1986 г. героическими усилиями резервистов (их называли «партизанами») были очищены кровли второй очереди. Но не полностью. Осталась куча на северной площадке кровли вентиляционного блока — ее прикрыли от взглядов издалека стальным кожухом, однако на крыше к этой куче открытых источников излучения сохранялся доступ не только воздушным потокам, но и мужчинам в полный рост. Фон около кучи фрагментов активной зоны был до 100 Р/ч. На технологических площадках венттрубы и через пять, и через 10 лет после аварии оставались фрагменты твэлов и пятна с мощностью дозы до 140 Р/ч. Фактически это были открытые источники излучения, раздуваемые ветрами на протяжении 10 лет. Удивительно было, когда с помощью липких планшетов на крыше саркофага определялся выброс радиоактивных аэрозолей из его щелей, а над планшетами лежало рассыпанное ядерное топливо.
Что же все-таки горело?

Многие, если не все, инженерно-технические решения при ликвидации последствий аварии на ЧАЭС в 1986 г. были приняты в условиях недостатка или отсутствия необходимых достоверных данных о состоянии энергоблока на тот момент. При отсутствии опыта реагирования на аварии такого характера и масштаба Правительственная комиссия брала на себя ответственность за принятие вынужденных волевых решений, обоснованных обсуждением внутри комиссии. Но насколько они выглядят оправданными, целесообразными и эффективными через двадцать лет?

Из стремления предупредить возможное ухудшение ситуации решения, принятые в первые дни после аварии, были направлены, во-первых, на прекращение гипотетических физических и химических процессов, которые, как тогда предполагалось, происходили в активной зоне реактора, и, во-вторых, на исключение распространения радионуклидов за пределы энергоблока и промплощадки АЭС. Между тем, решения первой группы задач противоречили решениям второй. Это означает, что их одновременная реализация не могла быть целесообразной и эффективной: с первого дня реализации решений, направленных на прекращение гипотетических процессов в шахте реактора, было зафиксировано (об этом писали и В.А. Легасов, и В.М. Федуленко, и другие), что заброска грузов с вертолетов приводит к подъему радиоактивной пыли и ее повторному осаждению на только что отдезактивированных участках.

Но были ли при этом достигнуты поставленные цели? Исследования, проведенные в шахте реактора, центральном зале, подаппаратном помещении установили, что шахта реактора пуста — там, где была активная зона, нет ни графитовой кладки, ни труб топливных каналов, ни топлива, ничего, что представляло собственно реактор. Металлоконструкция («ОР»), на которой была выложена графитовая кладка реактора, опустилась почти на 4 м. На ее тепловой защите вместо активной зоны стоят фрагменты железобетонных конструкций стен центрального зала внушительных размеров (~ 5×10 м). Знаменательно, что краска фрагментов железобетонных конструкций, оказавшихся в шахте реактора, цела, не обгорелая, не закопченная, как и краска стальной облицовки тепловой защиты помещений барабанов-сепараторов и металлоконструкции схемы «Е», которая перекрыла собой шахту реактора сверху.

В.М. Федуленко пишет, что вечером 27 апреля (в Припяти в номере К.К. Полушкина) он увидел на видеосъемке ребят из НИКИЭТ4 раскаленный графит кладки реактора, хотя схема «Е» еще держится в горизонтальном положении. (Конечно, увидеть эту съемку 27-го вечером не мог никто, так как первая видеосъемка была сделана только 28 апреля — оператор НИКИЭТ В.В. Вощев приехал в Припять вечером 27-го, а снимал 28-го. Это можно проверить по командировочным документам, по записям оперативного журнала НИКИЭТ, наконец, можно спросить В.В. Вощева и К.К. Полушкина). 27 апреля В.М. Федуленко (как и многие другие) мог видеть сделанные 26 апреля фотографии валяющихся на промплощадке графитовых блоков, труб технологических каналов с кусками твэлов.

Как отмечал В.А. Легасов (не всегда же он был не прав), «в первом же полете было видно, что реактор полностью разрушен. Верхняя плита, так называемая «Елена», герметизирующая реакторный отсек, находилась почти в строго вертикальном положении». А это, в свою очередь, означает, что никаких последующих возможностей проскочить железобетонным плитам в шахту реактора не было. И раз они оказались в шахте реактора, пока она секунды была раскрыта, и краска на них не облупилась, значит, что уже через несколько секунд в шахте реактора не было температуры, при которой краска может облупиться! Кстати, все видеосъемки целы, и их можно посмотреть еще раз. Я смотрел эти кадры, наверное, тысячу раз и с удовольствием посмотрю еще. Когда мы осваивали центральный зал и ежедневно смотрели кадры НИКИЭТ, вдруг стало ясно, что место яркого свечения, может быть, очага горения чего-то, расположено вовсе не в шахте реактора, а метрах в 10 на северо-восток от нее. Причем на вечерней съемке 28 апреля никакого яркого пятна в центральном зале уже не было.

Предположение о том, что в шахте реактора происходило плавление активной зоны, было поддержано Е.И. Игнатенко, который утверждал, что видимая с вертолета часть схемы «Е» раскалена до красного каления, и, как писал В.А. Легасов, «ясно было, что горит графит», так как «из жерла реактора постоянно истекал белый в несколько сот метров высотой столб продуктов горения, видимо, графита», «потому что графит горит, равномерно выделяя белесые продукты химической реакции — сумму оксидов углерода, а цвет, который отражался в небе, это была температура раскаленного графита». Это были удивительные гипотезы, так как все оксиды углерода являются бесцветными газами, а поднимающийся из разрушенного реактора белесый столб было бы более естественно идентифицировать как водяной пар теплоносителя: контур циркуляции теплоносителя разорван, а вода в контуре имела температуру более 280°С (при давлении примерно 70 атм.).

Тем не менее, сразу же, летом 1986 г., были проведены опыты по проверке возможности горения графита активной зоны. В Отделе радиационного материаловедения ИАЭ * Федором Федоровичем Жердевым куски ядерного графита раскалялись в муфельной печи, действительно, до красного каления, однако при извлечении их из печи на воздух они мгновенно чернели, никакого горения не происходило. В НИКИЭТ ** Владимиром Никитичем Смолиным была проведена серия экспериментов, зафиксированных видеосъемкой. В одном из них графитовые блоки были уложены на березовые дрова в укутанной (для теплоизоляции графита) асбестом двухсотлитровой бочке без дна (для доступа окислителя). Разожженные дрова раскалили графитовые блоки до красного каления. Видеокамера часами фиксировала изменения размеров раскаленного графита в бочке. Никакого пламени не наблюдалось, но постепенное «таяние» или абляция графита происходила: по прошествии часов стали заметны небольшие изменения формы графитовых блоков, однако при извлечении раскаленного графитового блока на открытый воздух свечение мгновенно прекращалось, несмотря на неограниченный доступ окислителя к графиту.

* Институт атомной энергии им. И.В. Курчатова; с 1991 г. — РНЦ «Курчатовский институт». — Ред.
** Научно-исследовательский и конструкторский институт энерготехники им. Н.А. Доллежаля. — Ред.

(———— Пропущено… Читать оригинал статьи —————-)
Расчеты и Долг

Конечно, возможно, огорчительно признавать, что первоначальные представления не оправдались, так как это были наши гипотезы, гипотезы сотрудников нашего института, но зафиксированные экспериментальные факты надо признавать.

Да, шахта реактора пуста. И пуста она была уже в тот момент, когда «Елена» опустилась на ее нынешнее место. И осталась пустой, несмотря на все попытки засыпать ее с вертолетов. Мы пробурили в бывшее реакторное пространство исследовательские скважины, ввели через них перископы и видеокамеры, а потом, конечно, влезли сами. В шахте реактора не оказалось ни свинца, ни песка, ни доломитовых глин, ни карбида бора, и над шахтой реактора нет никакого намека на фильтрующий слой. Это, может быть, тоже грустный факт, так как была развита замечательная теория «фильтрующего слоя», авторы которой были убеждены, что их «результаты, совершенно неожиданные для специалистов, правильно предсказали все нюансы дальнейшего поведения запертого в саркофаге чудовища». Но как они же сами заметили, «доверять авторитетам в данном случае нельзя». Теорию создать удалось, а фильтрующий слой — нет.

Вертолетная засыпка не попала в шахту реактора — это зафиксированный факт, но добавила разрушений верхним перекрытиям помещений барабанов-сепараторов, деаэраторной этажерки. Свинцовые чушки попали на венттрубу (в 50 м от шахты реактора), грузами, сброшенными с вертолета, была проломлена крыша центрального зала третьего блока (на расстоянии почти в 100 м от шахты реактора четвертого блока). Поэтому надо признать, что задача засыпки шахты реактора с вертолетов не была выполнена, и соответствующее решение, как невыполненное, надо признать неэффективным.

М.С. Горбачев и через двадцать лет убежден, что это были идеи Легасова: «Это был очень ответственный человек, близко к сердцу принявший аварию и тяжело переживавший ее последствия. Кстати, он лично сделал очень важные предложения о способах ее ликвидации, в частности, именно он предложил забросать открытое жерло реактора смесью песка, свинца и бора». Однако, по воспоминаниям В.М. Федуленко, Легасов 28 апреля обсуждал с сотрудниками ИАЭ в Припяти принятые накануне, 27 апреля, решения Правительственной комиссии забрасывать в шахту реактора песок, борную кислоту, свинец и при этом сообщил, что эти действия рекомендовали в передаче по радио шведы.

По предложению В.А. Легасова была осуществлена подача жидкого азота через бассейн-барботер, парораспределительный коридор, подаппаратное помещение в шахту реактора. Она была начата 4-5 мая 1986 г., однако, писал Валерий Алексеевич, очень быстро стало ясно, что как способ охлаждения реакторного пространства «это мероприятие оказалось бессмысленным», и подача жидкого азота была прекращена. Стоит отметить, что Легасов критически относился и к своим предложениям и оценкам. И надо также признать, что, не выполняя первоначально поставленной цели, подача азота способствовала выдуванию радиоактивных аэрозолей через шахту реактора.

Похоже, решения, направленные на прекращение гипотетических физических и химических процессов в активной зоне реактора, оказались и нецелесообразными, и неэффективными, и, более того, вредными своими побочными эффектами, в числе которых дополнительные разрушения строительных конструкций четвертого и третьего блока, деаэраторной этажерки, машинного зала, подъем и выдувание радиоактивной пыли. Другими словами доминировавшие при принятии решений модельные представления об аварийных процессах были далеки от реальности. Но что же вынуждало принимать упомянутые решения? В.М. Федуленко по этому поводу приводит убийственные слова В.А. Легасова: «Нас не поймут, если мы ничего не будем делать…». Груз ответственности, действительно, был необычайно велик. И он только увеличивался, если решение принималось единолично.

Чернобыль явился испытанием на мужество огромного количества людей (масштаба миллиона человек или даже больше). Испытанием в условиях неожиданной атомной войны, к которой абсолютное большинство не было готово в принципе. Какая-то часть, но лишь небольшая, была готова теоретически (это люди, работавшие в особо вредных условиях труда, связанного с радиацией) — в рамках НРБ *. Силен был дух советских людей, патриотические чувства имели возможность проявиться в полной мере.

(———— Пропущено… Читать оригинал статьи —————-)

Игорь Владимирович EVERYDAY.IN.UA




загрузка...
Share this Post :

Comments are closed.

Analytics Plugin created by Web Hosting